— Конечно, лучше, Никита Степанович, недопонимала я этого… — слегка приподнимаясь со стула и тут же садясь, со смиренным видом проговорила Тамара, хотя все существо её ликовало.

«Слава богу, пронесло! Выговором отделаюсь», — думала она и мысленно уже заглядывала в тот день, когда она войдет в доверие Никиты Степановича и при случае припомнит Варьке все,

К концу собрания Субботин как бы уже притерпелся к тому, что было говорено о нем в пылу дружеской критики. «Да, больно, да, стыдно! — твердил он про себя, твердо веря в непоколебимость принятого в душе решения: никогда, что бы ни случилось с ним, никогда он не позволит себе больше так безрассудно увлечься!.. — Ну, а Тамара, как же она? Никита Степанович сказал о ней много просто даже страшных слов», — И Коля, поначалу отказавшись от выступления, попросил дать ему хотя бы пять минут. «Скажу Тамаре при всех, что я думаю о ней», — решил он,

— Ребята, мне тут здорово от вас досталось… В общем правильно досталось, заслужил, значит, — заговорил Коля, оглядывая знакомые лица комсомольцев. — Я не стану тратить лишних слов на обещания исправиться и тому подобное. Скажу прямо: если не верите, то немедля гоните меня из комсоргов!

— И прогоним, не напрашивайся. Завалишь работу — держать не станем! — выкрикнул с места Толя Волков, потом тише добавил — Однако должен сказать, Николай, мы тебе верим!

— Верно, верим! Слово держать умеёт! — раздалось одновременно несколько голосов в поддержку не меньше, чем сам Коля, повеселевшему Волкову.

С улыбкой глядя на друга, Толя поднял руки к уровню лица и, пожимая одной другую, потрясал ими.

«Видишь, наша дружба крепка, как это рукопожатие! Ты не сердишься на меня, Николай?»— словно говорил он

«Вижу, спасибо за все!» — кивнул Толе Субботин и в ответ ему так стиснул свои руки, что они побледнели.

Все собрание с явным одобрением следило за приятелями, про дружбу которых, смеясь, говорили, что её и водой не разольешь.