Варя лежала в постели, заваленная одеялами, стеганками. Лицо её пылало. Лоб был потный, глаза, оттененные ресницами, лихорадочно блестели.

— Я принес тебе крымских яблочков, съешь, при температуре хорошо, — сказал Коля, садясь на табуретку у постели и протягивая из пакета румяное продолговатое яблоко. — Не топили еще сегодня? — спросил он тревожно.

— Саша прибегала, истопила, да плоховато греёт, — отозвалась Варя, беря яблоко. — Коля, а ведь я ходила вчера вечером в комитет комсомола, да никого не застала. Я тебе расскажу все сегодня.

— Варя, может, потом? — остановил Коля. — Потом, когда поправишься?

— Нет, нет, это меня гнетет хуже всякой болезни. Это касается меня и моих заблуждений. Я столько думала и… ничего не придумала…

Варя приподнялась и, завернувшись в одеяло, села на постели, прикладывая холодное яблоко сначала к одной, потом к другой щеке, словно пыталась остудить их.

— Понимаешь, Коля, Тамара такой человек, её не сразу можно разгадать. Мне кажется, и ты её, Коля, плохо знаешь… Я даже временами думала: ничего себе человек, как и все. Ну с недостатками кое-какими: не учится, мало читает. Да мало ли кто не учится, — показала Варя рукой в сторону Симиной кровати. — Но разве их можно сравнивать? Мне кажется так, — продолжала Варя, — живет человек до поры до времени, все чинно, гладко. Он примелькался, к нему привыкли, и вдруг что-нибудь новое, испытание какое-нибудь, что ля, — н человека не узнать. А до этого на собрании выступал первый, в грудь кулаком стучал… Вот и с Комовой так: наскочила она на лишний резец, как на подводный камень. А я предупреждала. Теперь спасается как может. Я ей сказала: к комсоргу пойду. Так она мне, знаешь, что заявила: «Сор из избы зачем выносишь? Из-за ревности?»— и всякую другую чепуху. Только это не чепуха. Она мешает, понимаешь, мешает…

Взволнованная разговором, Варя почувствовала себя хуже и, опускаясь на подушку, тихо закончила: